История римских императоров от Августа до Константина. Том 5 От Веспасиана до Нервы (69–98 гг. н.э.) - Жан-Батист Кревье

мятежника. Л. Максим, или Аппий Норбан – ибо разные авторы называют его по-разному, и, возможно, это один и тот же человек, носивший оба этих имени – поспешил атаковать Антония до подхода германских подкреплений, которые задержались из-за внезапного разлива Рейна. Он одержал над ним полную победу, и Антоний был убит в бою.

Слух об этом событии, распространившийся в Риме ещё до того, как о нём стало известно из достоверных источников, сочли чудом. Светоний сообщает, что в день битвы орёл необычайной величины сел на статую Домициана в Риме, обнял её крыльями и издавал крики, казалось, выражавшие радость. Но это мнимое предзнаменование, подобное тысяче других пустых вымыслов, заслуживает мало нашего внимания. Что действительно странно на первый взгляд, но тем не менее достоверно, так это то, что в тот же день по городу разнёсся слух, будто Антоний побеждён и убит. Весть быстро распространилась, все поверили в неё, и магистраты принесли благодарственные жертвы. Затем начались размышления: люди попытались найти источник и узнать, от кого пошёл слух, но не смогли обнаружить его и поняли, что единственным гарантом правдивости слуха была толпа, говорившая так, будто всё знает, но на самом деле не знавшая ничего. Слух на время затих. Однако спустя несколько дней, когда гонцы доставили точные известия о поражении и смерти Антония, сопоставили даты и обнаружили, что событие и слух о нём в Риме пришлись на один и тот же день. Это совпадение показалось удивительным: люди решили, что здесь было нечто божественное. И даже такой рассудительный человек, как Плутарх, допускает здесь чудо, хотя нет ничего удивительного в том, что слух распространился и случайно совпал с реальностью. Это всего лишь повторение того, что уже происходило после победы Павла Эмилия над Персеем в Македонии [1].

Победитель Антония совершил поступок, более славный, чем сама победа. Не заботясь о последствиях и не боясь разгневать Домициана, лишив его возможности мести, он сжёг все бумаги побеждённого мятежника, чтобы они не стали поводом для гнусных обвинений и несправедливых преследований самых достойных людей Рима.

Неизвестно, наказал ли Домициан Максима за этот благородный поступок. Достоверно лишь то, что, лишившись сведений, которые он мог бы извлечь из бумаг Антония, император восполнил их отсутствие тиранией, не нуждавшейся в предлогах. Он с невиданной жестокостью преследовал всех, кто мог иметь даже малейшее отношение к замыслам Антония, и их смерти было недостаточно для его свирепости. Он подвергал их самым ужасным пыткам и даже изобрёл новый вид допроса огнём, прижигая самые чувствительные и нежные части тела. Никто из заподозренных не избежал его мести. Если он и даровал кому-то жизнь, то приказывал отрубить им руки или отправлял в изгнание. Лишь двое офицеров были пощажены, потому что купили свою безопасность ценой чести, доказав, что их поведение было настолько порочным, что они не могли заслужить никакого доверия ни у главы мятежа, ни у солдат.

Невозможно точно указать число казнённых Домицианом по этому случаю, но легко предположить, что оно было огромным, поскольку даже сам принцепс, отдававший приказы о пытках, в конце концов устыдился и запретил вести их учёт. Он также не сообщил о них сенату, хотя и отправил в Рим отрубленные головы, чтобы их выставили на рострах рядом с головой Антония.

Именно об этом времени, о котором я говорю, Тацит упоминает в своей яркой краткой зарисовке ужасных бедствий, постигших римлян при правлении Домициана. «Мы видели, – пишет он [2], – море, покрытое кораблями изгнанников; скалы, куда их ссылали, вскоре окрашенные их кровью; ещё большие жестокости, творимые в самом городе. Знатность и богатство стали преступлениями. Виновным считался тот, кто занимал высокие должности, и виновным – кто их не занимал; но прежде всего добродетель была вернейшим залогом гибели. Награды доносчиков вызывали ещё большее негодование, чем их преступления. Они торжествовали нагло: одни украшались жреческими и консульскими званиями, которые выставляли напоказ, словно богатую добычу, добытую в своих гнусных победах; другие, предпочитая выгоду блеску, получали должности управляющих, приобретали влияние при дворе и становились ужасом для всех честных граждан. Рабов натравливали на господ, вольноотпущенников – на патронов; и если у кого-то не было врагов, его губили с помощью друзей».

Среди этих ужасов сверкали проблески добродетели, но они лишь сильнее обличали тирана, чья жестокость порождала такие проявления благородства. Матери сопровождали сыновей в изгнание, жёны – мужей; многие обвиняемые находили верность и преданность в своих близких; даже рабы из привязанности к господам мужественно переносили самые жестокие пытки. Знатные люди встречали смерть с твёрдостью, достойной сравнения с самыми прославленными примерами древности.

Вот картина, которую Тацит вкратце рисует перед нами, описывая бедствия, о которых мне предстоит рассказать. Какая потеря, что до нас не дошла часть труда этого превосходного мастера, где те же события были изображены в их истинном величии! С каким интересом он описал бы печальные катастрофы трех самых знаменитых и добродетельных сенаторов того времени – Гельвидия Приска, Арулена Рустика и Геренния Сенециона! Я представлю читателю лишь тень и скелет этих событий, ибо большего от них не осталось.

Я уже говорил о смерти Гельвидия Приска-старшего, казненного в правление Веспасиана; его сын шел по его стопам в соблюдении строгой честности. Подражал ли он его республиканской гордости и чрезмерному, яростному рвению – это можно считать вопросом, поскольку, с одной стороны, Плиний говорит о нем, что, дабы избежать [3], если бы мог, несчастий времени, он скрывал в уединении великое имя, равное его добродетелям; а с другой – Светоний [4] свидетельствует, что он высмеял развод императора с женой под именами Париса и Эноны, что вряд ли можно оправдать как благоразумное.

Его обвинили перед сенатом – то ли из-за его стихов (что кажется маловероятным), то ли под другим предлогом, скрывавшим истинную причину ненависти Домициана. Он был консуляром и уважаем всеми честными людьми; однако Публиций Церт, бывший претор, проявил низость и трусость, наложив на него руку прямо в сенате и отправив в тюрьму. Плиний справедливо полагает, что не было ничего более чудовищного, чем это недостойное действие сенатора, поднявшего руку на своего коллегу, судьи, забывшегося до такой степени, что он применил насилие против обвиняемого. Гельвидий был осужден и казнен.

Та же несправедливость постигла Геренния Сенециона. Строгая добродетель, которую он исповедовал, не могла не сделать его ненавистным Домициану, который особенно оскорбился тем, что Сенецион, довольный званием бывшего квестора, оставался на этой ступени, не стремясь подняться выше. Этим необычным поведением он ясно давал понять, что считает государственные должности постами рабства, мало подходящими для человека с возвышенной душой и благородными чувствами. Он написал биографию Гельвидия Приска-старшего и его вдовы Фаннии, воздав высокую хвалу этому гордому сенатору, чьи чересчур смелые поступки не смог стерпеть даже умеренный Веспасиан. Наконец, он нажил себе грозного врага в лице Бебия Массы, известного доносчика, которого сам обвинил в вымогательстве. Этот эпизод подробно описан Плинием [5], стяжавшим себе в нем большую славу, и он хорошо раскрывает твердость характера Сенециона.

Бебий Масса был наместником Бетики. Жители этой провинции, угнетаемые им, возбудили против него дело после окончания его срока, и сенат назначил их защитниками Сенециона и Плиния. Преступления Массы были очевидны, поэтому его осудили; а для обеспечения возмещения ущерба, который он должен был выплатить пострадавшим, все его имущество было передано под надзор государственного чиновника. Сенецион, глубоко вовлеченный в это дело, опасался интриг со стороны Бебия и сговора между ним и хранителем имущества; поэтому он решил обратиться к консулам с просьбой отдать распоряжения, чтобы ничего не было похищено. Он пригласил Плиния присоединиться к нему в подаче этой просьбы, считая ее продолжением их совместного обвинения. Плиний сначала выразил нежелание, полагая, что их